katekarlsson (katekarlsson) wrote,
katekarlsson
katekarlsson

Category:

Когда деревья были большими...

Я приняла участие во флэшмобе "Один год жизни" уважаемого haydamak.Спасибо adlibitam!

Итак, число 18

Год начался с того, что меня запихивали в воронок два лица в гражданском. 20 марта, ровно через день после «выборов президента Лукашенко АС» (ибо в Беларуси уже лет двадцать как выбирают из одной кандидатуры), мы с соседкой по комнате Машей стояли на площади Свободы (как прозаично) и слушали песни на белорусском языке. Статья 47 часть первая АК РБ гласит, что я не больше не меньше участвовала в несанкционированном собрании, а вовсе не наслаждалась жизнью в тот вечер.
Нас отвезли сперва в ближайшее отделение милиции, где мы прождали на твердых деревянных скамейках нашей дальнейшей участи около 3х часов. Дальше двое милиционеров посадили нас в машину. Наблюдая в окно незнакомые картины города, я поинтересовалась, куда мы едем.
-Ну как куда. За город. Расстреливать вас везем. Га-га-га-га,- наслаждался своей шуткой один из ментов.
2 месяца назад мне исполнилось 18. А теперь я еду в неизвестном направлении с власть предержащими субъектами. И что со мной случится в ближайшие 24 часа - одному Богу известно. Ну и субъектам, естественно. Мне страшно, я ужасно боюсь вылететь из университета, мне жалко маму и себя.

Далее приведу запись из дневника, датированную 26 марта 2006 года.
«Когда я вошла туда ( изолятор временного содержания- прим. автора), мне стало по-настоящему страшно. Два зарешеченных окна на высоте 3х метров от пола, шесть деревянных коек на высоких железных ножках, грязный умывальник, стол с бутылками, в которых была какая-то жидкость темного цвета (как выяснилось позже, это был чай), в углу около двери находилась та самая пресловутая «параша». Жуткий запах и храп. Никогда бы не подумала, что женщины могут так храпеть. Я села около Маши. В камере нас было семеро. Мы с Машей спали (?) вместе. Ни подушки, ни матраца, ни пледа. У нас отобрали перчатки, так что руки мерзли нещадно. Спали не раздеваясь. Маша пыталась шутить, мол, такие лежанки полезны для спины. Но у меня постоянно затекали руки, и было очень холодно. Самое страшное настало утром. Сокамерницы, когда узнали, что мы «политические», разозлились на нас. Обзывали дурами и глупыми малолетками. Украсть сумку для них оказалось более достойным занятием, чем выступать за свободу. Вместе с нами оказались 2 негритянки- нелегалки. По-русски они не разговаривали. Я была, наверное, единственным человеком, который разговаривал по-английски в этом чертовом заведении. Они рассказали про себя. Про детей, которые остались на родине, про отобранные паспорта и обманутые надежды. Я узнала, что им очень не хватает зубной пасты.
Когда пришла проверка, я передала, что негритянки хотят пасту, на что самый главный из них только рассмеялся и сказал, что это не отель.
Мы не сильно общались с заключенными. Лишь под конец пребывания там мне предложили самокрутку. Но выкурить ее я не успела, потому что за нами пришли и повезли нас на суд…
Я никогда не забуду песню, которую пели те негритянки после молитвы. Я плакала. Я первый раз плакала, сопереживая им, себе, Маше и другим совершенно чужим людям. И мне было очень грустно осознавать, что такое тоже бывает. Что есть такие места и есть разбитые судьбы. Что есть надругательства над человеческим достоинством и есть отсутствие последнего. И все это здесь, стране, в которой я родилась и живу. Что все это рядом со мной, надо лишь открыть глаза. Я плакала потому еще, что это очень больно жить с открытыми глазами.»


Когда я стояла там, на суде, в голове моей пульсировала лишь одна мысль «Пожалуйста, пусть это будет 15 суток. Только не штраф, только не штраф. У нас же нет денег…»
600 долларов штрафа получила я 21 марта 2006 года. На эти деньги я могла бы жить год. Где взять такую сумму и как рассказать об этом маме, я понятия не имела. Выйдя из зала суда, я разрыдалась. Ко мне подбежали журналисты и правозащитники. Мне пихали координаты и визитки. Штраф заплатят за меня, все будет хорошо. Если выгонят из университета, поедешь по программе Калиновского в Польшу. Я помню белые улицы, машину и бутерброд, который мне кто-то дал тогда. С батоном и двумя кружечками колбасы…
После было много людей, хороших и не очень. Тех, кто поддерживал и тех, кто насмехался. Встреча с ректором, хвалившим меня за мои отличные оценки и предупредившим, что подобное он второй раз не простит. А пока, мол, живи.
Была еще воспетка в общежитии, бывшая надзирательница в колонии для малолетних. Она повисла надо мной как коршун, и если в стране происходили какие-то волнения, меня чуть ли не насильно запирали в комнате. Потому что отныне я была политически неблагонадежным элементом.
Но дни бежали своим чередом, весна окончательно вступила в силу, была сдана вторая в жизни сессия. Я встречалась со столичным мальчиком и думала, что он совершенен. Он был законченный интроверт, и наши свидания больше напоминали «молитву молчания», где каждый ловил свой дзэн просто прогуливаясь рядом. Мы почти не разговаривали, но это был единственный молодой человек в моей жизни, который хотел меня фотографировать. (Вот уж где не подфартило с ухажерами в этом плане. А вас ваши любимые фотографируют?)
В любом случае, мне было 18 лет, было лето, это были мои первые в жизни «отношения», но мальчик был то ли дуже застенчивым, то ли слишком чистых помыслов, и никаких телесных контактов у нас с ним не было. Однажды в сумерках такого нежного белорусского лета я не выдержала, и чмокнула его в губы. Знаете, как дети- с закрытыми губами так быстро-быстро. Мальчик  улыбнулся, а я убежала домой.
С приходом осени же вся это молчаливая «любовь» стала меня раздражать. Я начала грубить возлюбленному, а позже и вовсе перестала отвечать на звонки. В 18 лет я еще не умела красиво расставаться, оставляя вселенскую нежность в сердцах моих бывших (хаха, вряд ли найдется хоть один бывший, чье сердце хранит вселенную нежность ко мне. Разве что, тот мальчик в 11 классе, с которым я встречалась полтора суток…)

Осень вспоминается мне чередой распластанных собак на подносах, вечера в анатомичке, где в обмен на студенческий выдавали мозги в формалине. Это была пора сладкого запаха костей, засушенных жеребят и аналитической химии. Наш преподаватель по химии был молод, белобрыс и с большим золотым перстнем на мизинце. Он обожал вызывать девчонок в коротких юбках к доске и заставлять их рисовать весь цикл Кребса в деталях, подпирая подбородок рукой так, чтобы все видели этот перстень. Или на коллоквиумах задерживаться рядом с теми девушками, чье декольте было глубже, обязательно нагибаться и «внимательно читать работу». Именно тогда я стала понимать, что не все в институте зарабатывается знаниями.
Рис.1.  Цикл Кребса для наглядности того садизма над бедными детьми осуществлявшегося))

трикарб кислоты


Учеба занимала меня всю. Я испытывала огромное удовлетворение от процесса, мои оценки стремились к отличным. Наученная школьными занятиями времен лингвистической гимназии (где только один английский занимал от 2 часов ежедневной домашней работы), я просиживала за учебниками неимоверное количество времени. Я не помню, чтобы моя социальная жизнь вообще имела место. Но в принципе, мне хватало общения с одногруппниками и удовлетворения от учебы.
А потом случился ОН.

У соседки по комнате одним декабрьским вечером ужасно разболелась нога. Не помогали никакие обезболивающие, и пришлось вызвать скорую. Через 40 минут в комнату постучали. Безобидная старушка в белом халате и медицинским сундучком прошуршала одеждами в нашу тесную, заставленную четырьмя железными кроватями, комнату. Ее сопровождал высоченный и худющий парень.
Старушка что-то записывала в песчаных бланках скорой помощи, соседка страдала, а я без зазрения совести пялилась на парня. Он не был красив, нет. Но вот было в нем что-то такое, что цепляло сразу. Есть такие люди на улицах. Их сразу видишь в толпе. Это не одежда, не поведение, это взгляд. В общем, я зацепилась.
Закрывая дверь за этой странной парочкой, я сожалела лишь об одном, что у соседки вряд ли еще когда-нибудь заболит нога…
А через неделю, сходя с поезда, я снова увидела ЕГО. Мои сокамерницы, встречавшие меня, дабы помочь дотащить сумку до общежития, закричали «Дядя доктор, дядя доктор!»
Его звали Володя и он был студентом третьего курса мединститута, подрабатывающий в отделении скорой помощи. Мы дружно поблагодарили его за спасение нашей соседки по комнате и пожелали ему всяческих благ.
А еще через неделю он пришел к нам в гости.
Знаете, перечитывая свои дневниковые заметки тех времен, я видела девочку, такую неопытную, такую наивную и нежную девочку Катю. Это девочка не имела ни малейшего представления, как завязываются отношения между мужчиной и женщиной. Девочку, выросшую без отцовской любви, так страстно желающей найти ее в других людях. Мне хотелось, чтобы Володя приходил каждый день только ко мне. Чтобы он не смеялся с шуток других девчонок, чтобы он нуждался во мне так же, как нуждалась в нем тогда я. Мы гуляли, курили сигареты. Мы слушали одну и ту же музыку и рассуждали над песнями Дельфина. Он советовал мне записать на плеейр Крэк. А еще он говорил, что не встречается с девушками. Потому что ими движут «их блядские гены пробабушек», имея ввиду, что им всем нужно только одно.
И чем больше я гуляла с ним по декабрьскому городу, тем больше я понимала, что мне, черт возьми, тоже нужно это самое одно. И тем сильнее я чувствовала приближение конца чего-то, что не успело еще даже начаться. Он уезжал в Ригу перед Новым годом, а я до дыр заслушивала песни, которые он мне рекомендовал. Я морила себя голодом, наказывая за то, что я поправилась и некрасивая. Я ела мед, кефир и кофе в течение трех дней. На четвертый у меня закончились деньги и кефир, и я поняла, что если не  съем сейчас что-нибудь из старых запасов, я сойду с ума.
Дневниковые записи того периода выглядели примерно так:
23.12.06
Он не пришел
24.12.06
Он не пришел
25.12.06
не пришел…не пришел не пришел

Год заканчивался примерно в той же агонии, что и начался, правда, менее концентрированной, растянутой во времени и пространстве, и оттого еще более мучительной.

Володю я больше никогда не видела …


Послесловие.
У этой сказки счастливый конец, потому что та маленькая девочка живет в тепле и любви. Я качаю ее на коленях и глажу по голове. А папину любовь мы обязательно проработаем со доктором, как только найдем хорошего специалиста. И у нас все будет хорошоJ
 И вот вам песенка из прошлого. Финальным аккордом...





Subscribe

  • Эти хитрые шведские миллионеры

    Мои новые коллеги подбрасывают мне пищу для размышлений. Одна медсестра, 27 лет, разошлась со своим мужем, когда сыну был год. Погоревала чуток, и…

  • Наша Мàргот, наша Мàргот!

    Прихожу к дементной старушке брать кровь. Там у нее в комнате сиделка помогает ей одеваться. Я рассказываю, что мне нужно уколоть ее для анализа.…

  • Сэффле, что ты делаешь, прекрати

    Сэффле- удивительное место, все же:) Рассказывает медсестра. Есть у нее друзья с детьми. Дети захотели завести кролика. Пожил он у них какое-то…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments